Минувшее проходит предо мною…

Мысленно всегда стою за пультом,
но музыку можно слушать даже
в абсолютной тишине - откроешь
любимую партитуру и … музыка
зазвучала.
С.С. Фельдман

Восемь лет назад Соломон Семенович Фельдман последний раз стоял за дирижерским пультом. Ему девяносто четыре года.

Чем живет сейчас этот удивительный музыкант - только ли воспоминаниями о прожитом и пережитом? Нет. Его сердце, его ум открыты всему происходящему в мире искусства, политики. К встречам с музыкальными трансляциями он готовился заранее - просмотрены ноты, прослушаны в разных исполнениях произведения, с которыми предстоит встретиться. На столе лежат книги - любимые А.Н.Островский, Бальмонт, Пильняк.

"Вы читали эти сочинения Пильняка? Удивительный писатель! А когда он выступал у нас в Киеве…" И вот тут-то срочно нужно включать магнитофон. "Работа в театре (в оркестре), консерватория, в особенности - гастроли выдающихся исполнителей очень обогащали музыкальное образование. Кроме музыкального образования, Киев давал возможность пополнять общие знания, эрудицию. Помимо страстного увлечения музыкой было еще одно увлечение - литературные вечера, которые устраивались в университете. Приезжали большие писатели - Эренбург, Пильняк и многие, многие другие. Перечитываю сейчас их, поражаюсь глубине мысли, смелости, таланту. Получаю такое удовольствие! Интересно вновь вернуться в те годы с позиций прожитой жизни.

Приезжали ученые. Никогда не забуду диспута Луначарского с архиепископом Введенским. Чрезвычайно интересный, он длился несколько дней. Как он обогащал и будоражил студенчество!

Изумительные чтецы - Яхонтов, Шварц - давали замечательные концерты. А в музыке…"

И вот здесь хочется остановиться и вернуться к беседе, которая имела место восемь лет тому назад, когда Соломон Семенович, оттолкнувшись от встретившейся и полюбившейся ему фразы "Каждый пожилой человек носит в своем кармане яркие впечатления детства", начал свой рассказ.

"Родился я в 1909 году в городе Новая Ушица Подольской губернии в семье мещанского сословия, в черте так называемой оседлости, где разрешалось проживание евреев. Семья была достаточно зажиточна. Мой прадед по материнской линии 20 с лишним лет прошел военную службу при Николае I и Александре II и заслужил категорию кантониста - категорию иноверцев, прослуживших честно в армии, которым после такой службы власти предоставляли право жить, где угодно и заниматься, чем угодно.

Итак, мой прадед, получив право кантониста, вернулся к себе на родину в Каменец-Подольск. Ему предложили место хозяина земской почты - это была государственная служба. У него было 3 сына и 3 дочери, одна из которых и стала моей бабушкой. Она сумела детям дать хорошее воспитание. Один из ее сыновей, завершив гимназическое образование с золотой медалью, окончил университет в Киеве. Впоследствии он был председателем Ревкома у себя в местечке, начальником санитарного управления в дивизии Котовского.

Бабушка выдала свою дочь - мою мать - за очень достойного человека, который до зрелой молодости (почти 27 - 28 лет) работал доверенным в крупнейших магазинах в Каменец-Подольске, а женившись и собрав достаточно средств. получил возможность открыть новый универсальный магазин в Новой Ушице, сняв изумительное новое здание и обставив его очень привлекательно.

Отец очень любил оперное искусство. В Каменец-Подольск ежегодно приезжала на месяц или два оперная труппа. Отец напевал все арии из популярных опер: "Травиаты", "Риголетто", "Аиды", "Ивана Сусанина" и других. Конечно, при первой же возможности появился в семье граммофон, который и дал первый толчок в моем музыкальном развитии. Тогда мне уже было лет 5. Пластинки были самые разные, вплоть до Шаляпина, цыганских романсов, записей духовых оркестров. Я все это, конечно, не разбирал, но был полностью поглощен трубой граммофона: его звуки меня, буквально, преображали.

Все очень умилялись такой картиной. Но я не успокоился до тех пор, пока не толкнул свою голову в раструб граммофона и ее еле оттуда вытащили. Но зато после этого все музыкальные акции не проходили мимо детских ушей…

Отец, видя, что меня очень тянет к музыке, купил мне скрипочку. Мой первый учитель - Ехил Биншток - имел свой клейзмерский (свадебный) оркестр. В такие оркестры собирались одаренные музыканты. Они играли в антрактах во время спектаклей, на балах у знати. Я храню о нем светлую память: он для меня личность, т.к. беззаветно был предан музыке и заложил во мне главное - любовь к музыке и эту любовь развивал. К сожалению, судьба не даровала ему долгой жизни…

Второй мой учитель - доктор Шатковский, окончивший Московский университет и занимавшийся по скрипке в Московской консерватории. Мы с ним играли большие дуэты.

Большую роль сыграл и педагог по математике Ковальский. Он великолепно играл на нескольких инструментах, создал свой оркестр, в репертуаре которого была классическая и популярная литература. По фортепиано меня обучала Софья Александровна Головецкая: из полурусской, полупольской семьи, она получила хорошее музыкальное образование, владела несколькими языками.

А дирижерская моя деятельность начиналась так. В 14 лет я проявил инициативу и создал при школе струнный оркестр из мандолин, балалаек, гитар и скрипок. Мы даже разъезжали по местечкам с концертами, бесплатными, конечно. Это увлекало и - развивало…

Мне хотелось посвятить себя музыке, и меня направили в Винницкое музыкальное училище. Потом я перевелся в Киевское музыкальное училище, которое успешно закончил и поступил в институт, затем преобразованный в консерваторию, по классу скрипки и дирижирования: моя влюбленность в мир симфонической музыки росла не по дням, а по часам, поскольку в училище я открыл для себя бездонный океан музыки - симфонии Бетховена, Шуберта, Чайковского… И поглощалась эта музыка днями и ночами.

Мне очень повезло, что я попал к замечательным педагогам. По скрипке занимался у Якова Самуиловича Магазинера, по дирижированию - у Давида Соломоновича Бертье, который окончил Петербургскую консерваторию у Ауэра с большой серебряной медалью и поступил концертмейстером в оркестр Шереметьева. У графа Шереметьева был великолепный оркестр и хор. С ними Бертье подготовил исполнение Мессы Бетховена. Это было историческое событие!

После революции Бертье уехал в Киевскую консерваторию и посвятил себя педагогической деятельности.

…Представьте мою радость, когда я, студент, был принят по конкурсу в оркестр Киевского оперного театра и одновременно начал выступать в концертах как скрипач солист.

А в Киев в эти годы приезжали удивительные музыканты на гастроли: скрипачи Эрденко, Тибо, Хейфец, Сигети, Кубелик, такие имена, что сейчас и не очень поверишь! Пианисты - Боровский, Петри, Сирота, Нейгауз, Казадезюс, Прокофьев, Артур Рубинштейн… Виолончелисты - Фейерман, Цомык, Козолупов… Квартет Хиндемита во главе с ним.

Дирижеры - Абендрот, Клемперер, Фриц Штидри, Бруно Вальтер, Сук, Дранишников, Голованов, Самосуд, Адлер и многие другие яркие, сверкающие дарования. Всех не перечислить, и о каждом уже написаны книги… Невероятно прогремел как пианист Карло Цекки - потом он стал дирижером. И, конечно, гордость нашей консерватории - Владимир Горовиц. Он почти полностью закончил образование у Блуменфельда. Когда же Ф. Блуменфельд был отозван сначала в Петроград, а потом в Москву, Володя остался на попечении Тарновского, тоже ученика Блуменфельда: он оставил ему свой класс.

Так вот Горовиц тогда был нашим любимцем. Вместе с Яковом Мильштейном они в зале консерватории давали свои сонатные вечера. Но вне сонатных вечеров мы всегда ожидали Горовица, когда он придет к Тарновскому. Как закончится урок, мы его окружали, оккупировали, и торговались: он показывал 2 пальца, а мы - 5. И после 2-х часов занятий в классе Тарновского он играл нам до изнеможения, играл божественно!

Могу назвать еще Товия Логовинского (впоследствии профессора Ленинградской консерватории), Арнольда Альшванга - они тоже были удостоены большой эстрады. Яркая консерватория, что и говорить…

Большой след в дирижерских классах оставили Молько, Бердяев, Орлов…

Вторично для меня наступили годы учебы в консерватории (в аспирантуре), когда в 1934 году в Киев приехал Арий Моисеевич Пазовский. И тут я понял, что все надо начинать сначала. Это кумир мой. К тому времени я выполнял ассистентские обязанности дирижера в консерватории, Радиооркестре, оперном театре.

Как я уже говорил, в Киев к нам приезжали многие выдающиеся дирижеры, в том числе и Оскар Фрид, с которым мы проиграли все симфонии Бетховена. И Листа он потрясающе дирижировал. Было у кого что-то воспринять, и воспринималось, конечно, очень многое. Лев Петрович Штейнберг поражал своей одаренностью. Его чисто дирижерский флюид был неповторим. У Натана Рахлина тоже был большой дирижерский флюид. Он умел заражать оркестр, но и сам был покорен в те годы Штейнбергом и, когда услышал его в первый раз, только тогда понял, что он хочет и куда надо стремиться: так писал Рахлин в своих воспоминаниях.

Я хочу остановиться на личности Штейнберга. Это дарование совершенно исключительное и имя это нам дорого здесь, в Самаре: в годы Великой Отечественной он был в нашем городе вместе с Большим театром. Я его видел на всех этапах творческой жизни этого музыканта. Знаю его недостатки: в оперном спектакле он к последнему акту выдыхался даже в расцвете своих сил. Штейнберг настолько ярко выдавал себя в I - II актах "Аиды" или первых трех актах "Царской невесты", что IV акт у него как-то слабо проходил. Но симфоническую программу он от начала до конца выдерживал хорошо.

Впервые я услышал Штейнберга в "Шехерезаде" Римского-Корсакова и понял, что это идеал дирижера. Он был для меня эталоном и в "Шехерезаде", и во всех симфониях Чайковского - особенно был неповторим в 4-й, 5-й и 6-й.

Лучше, чем у него исполнения Четвертой симфонии Чайковского, я ни у кого не слышал. Он буквально обвораживал, он так эмоционально влиял, "всаживая" музыку в каждого слушателя, покорял всей сутью музыки. Это так волновало! И Глазуновские симфонии, и Симфонические поэмы Листа, в особенности - его рапсодии… Такая свобода, легкость владением оркестра!

Я к тому времени уже играл в Киевском оперном театре, когда наше руководство в связи с переездом столицы Украины из Харькова в Киев решили пригласить Штейнберга возглавить Киевский оперный театр (к тому времени он был главным дирижером Большого театра), а Моргулян и Пазовский еще оставались в Харькове. С этой целью Штейнберга вызвали в Киев на ряд спектаклей: он дирижировал "Царской невестой", "Пиковой дамой", "Аидой".

Так вот, в "Царской невесте" я играл в оркестре на альте (вообще-то был в группе первых скрипок): что-то произошло с альтами и чтобы укрепить для Штейнберга альтовую группу, меня попросили сесть в альты.

Спектакль шел с одной репетиции и то броско: кусочки, кусочки, а потом - спектакль! Состав оркестра был замечателен. Лев Петрович был доволен. Прекрасно провел первых 2 акта, и вот антракт к III действию - звучит знаменитая тема Любаши. Он провел ее так, что мы плохо начали играть. Он встрепенулся. Мы отыграли антракт и были под впечатлением до конца. Почему? С первых же тактов воцарилась такая атмосфера, что духовикам было трудно играть - перехватило горло, а у нас - дрожали руки.

Впечатлениями делились до полуночи. Спектакль шел три раза. Перед следующим вечером мы собрались: "Ну, как - сегодня мы выдержим, чтобы горло не перехватило?" - "Выдержим", - все говорят. А как подошло к этому месту в опере, никто и не выдержал! Опять было то же самое…

Вот это его умение создать невероятно трепетную атмосферу покоряющей музыки! Игралась ли рапсодия Листа или масштабная симфония, все под его рукой трепетало. За это я его безумно любил.

Арий Моисеевич Пазовский - это совсем другое явление. Он поражал невероятной масштабностью, величием: гигантская фигура, очень глубокая мысль и высокая театральная культура! Ведущая его фраза, его крик: "Помните, что оперный театр - это театр ритма!"

1

2

3

Главная

Наверх

Содержание выпуска